«Где много лекарей, там много и больных»

«Усопшему мир, а лекарю пир»

Русская армия после кровавых наполеоновских войн впала в своеобразную победную прострацию. Военный историк Антон Керсновский в своём классическом труде «История русской армии» описал эпизод, когда император Александр I в Париже в июле 1815 года на Елисейских полях увидел фельдмаршала герцога Артура Веллингтона, лично муштровавшего своих новобранцев. «Веллингтон открыл мне глаза, — заметил император. — В мирное время необходимо заниматься мелочами службы!»
Историк уверен, что вся эта сцена была срежиссирована австрийским канцлером Клементом Меттернихом, знавшим болезненную страсть Александра к муштре и предполагавшим таким образом отвлечь его от политики. Что, увы, получилось.
«И с этого дня началось сорокалетнее увлечение «мелочами службы», доведшее Россию до Севастополя», — подытожил Керсновский.
Выпускник Николаевской академии Генерального штаба генерал-лейтенант Алексей Баиов заметил, что в этот период «гатчинский режим восторжествовал окончательно и стал господствовать безраздельно, с течением времени всё больше и больше приближаясь к идеалу, начертанному императором Павлом и даже во многом превосходя его».
Хуже того, из армии вытеснялись настоящие боевые кадры, заменяя их любителями плац-парадов и экзерцирмейстерства.
Командующий русскими войсками в первых николаевских войнах с Персией и Турцией генерал-фельдмаршал граф Иван Паскевич с горечью писал о тех годах: «После 1815 года фельдмаршал Барклай-де-Толли, который знал войну, подчиняя требованиям Аракчеева, стал требовать красоту фронта, доходящую до акробатства, преследовал старых солдат и офицеров, которые к сему способны не были, забыв, что они недавно оказывали чудеса храбрости, спасли и возвеличили Россию. Много генералов поддались этим требованиям; так, например, генерал Рот, командующий 3-й дивизией, который в один год разогнал всех бывших на войне офицеров, и наши георгиевские кресты пошли в отставку и очутились винными приставами. Армия не выиграла от того, что потеряв офицеров, осталась с одними экзерцирмейстерами. Я требовал строгую дисциплину и службу, я не потакал беспорядкам и распутству, но я не дозволял акробатства с носками и коленками солдат. Я сильно преследовал жестокость и самоуправство и хороших храбрых офицеров я оберегал. Но к горю моему фельдмаршал Барклай-де-Толли им заразился. Это экзерцирмейстерство мы переняли у Фридриха II, который от отца своего наследовал эту выучку. Хотели видеть в том секрет его побед; не понимая его гения, принимали наружное за существенное. Фридрих был рад, что принимают то, что лишнее, и, как всегда случается, еще более портят. У нас экзерцирмейстерство приняла в свои руки бездарность, а как она в большинстве, то из нее стали выходить сильные в государстве, и после того никакая война не в состоянии придать ума в обучении войск. Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадеров? И какую потому глупость нельзя ожидать от армейского майора? Фридрих II этого не делал. Но кто же знал и помнил, что Фридрих делал? А Барклай-де-Толли был тут у всех на глазах. В год времени войну забыли, как будто ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью».
Ему вторил герой Отечественной войны лихой гусар-партизан Денис Давыдов: «Для лиц, не одаренных возвышенным взглядом, любовью к просвещению, истинным пониманием дела, военное ремесло заключается лишь в несносно-педантическом, убивающем всякую умственную деятельность парадировании. Глубокое изучение ремешков, правил вытягивания носков, равнения шеренг и выделывания ружейных приемов, коими щеголяют все наши фронтовые генералы и офицеры, признающие устав верхом непогрешимости, служат для них источником самых высоких поэтических наслаждений. Потому и ряды армии постепенно наполняются лишь грубыми невеждами, с радостью посвящающими всю свою жизнь на изучение мелочей военного устава; лишь это знание может дать право на командование различными частями войск, что приносит этим личностям значительные, беззаконные, материальные выгоды, которые правительство, по-видимому, поощряет».
Во многом из-за дефицита профессиональных кадров Дунайская армия застряла в осадах Шумлы, Варны и Силистрии, неся значительные потери. В том числе и от моровых поветрий.
Сказывался и традиционный армейский беспорядок, и тыловое воровство. Каждое четвёртое ружьё у солдат было неисправным, из 149 тысяч пар сапог годных оказалось только 25 тысяч, а из 923 тысяч аршин рубашечного холста — всего 70 тысяч.

«Кукольванец чумит»
К месту службы Даль добирался через многочисленные противочумные карантины — эпидемия косила Молдову, Валахию, Бессарабию и Болгарию. «Чума шла по пятам нашей армии», — писал он. Бухарестский военный госпиталь был забит больными.
Лишь 21 мая 1829 года долгожданный армейский лекарь прибыл в лагерь генерал-адъютанта Ивана Дибича под Силистрией. Его определили на главную квартиру 2-й армии ординатором при подвижном госпитале. И первым делом подорожную сунули в окурный чан, чтобы выкурить из неё заразу. Кругом чума. Как определял её сам лекарь Даль, «род скоротечной и смертоносной гнилой горячки, с паховиками и чёрными болячками».
Исследователь Михаил Супотницкий в «Очерках истории чумы» писал: «Болезнь не всегда появлялась в известной для врачей клинической форме. Иногда появлялась лихорадка с бубонами, но без петехий; иногда петехии без бубонов; в иных случаях наблюдались пузырьки, наполненные жидкостью (возможно, эти симптомы вообще к чуме отношения не имели, либо речь шла о кожной форме болезни); глаза заболевшего мутные, язык густо покрыт белым налетом; наблюдались поносы и рвота; кровотечения из носа и рта, бред. Иногда смерть наступала очень быстро (apoplektisch), до развития наружных симптомов чумы. Лёгочных форм болезни не наблюдали».
Армейским лекарям были разосланы «Практические замечания о чуме, о болезнях жаркому климату свойственных и перемежающих лихорадках», составленные главным военно-медицинским инспектором армии и директором Медицинского департамента Военного министерства баронетом, лейб-хирургом Яковом Виллие.
Была организована противочумная комиссия, один член которой предложил выдавать больным для лечения в военном госпитале ежедневно 1,5 фунта молдавского вина, 0,25 фунта икры и 0,33 фунта луку. Другой советовал назначить свежевыжатый сок из лошадиного помета в количестве 40-100 драхм, а за недостатком оного такое же количество деревянного масла (низкосортного оливкового масла, которое использовалось для лампад).
Генерал от кавалерии Иван де Витт вообще отрицал наличие чумы: «Описываемую здесь южную эпидемическую тифозную горячку, или так называемую валахскую язву нельзя назвать ни восточной чумой, ни другой какой-либо новой болезнью; но она в этом крае есть обыкновенная, от эпидемических и местных причин зависящая язва».
По подсчётам Михаила Супотницкого, «ежемесячное число больных в госпиталях и войсковых лазаретах с мая 1828 г. по май 1829 г. при средней численности армии 144 060 человек составляло 34 916 больных, а умирало иногда по 3030 человек... Трагедия разыгралась в военном госпитале в Кюстенджи. 1 мая 1829 г. по 1 апреля 1830 г. там находилось 1727 больных, из которых умерло 1342 человека. Несколько раз приходилось полностью менять персонал госпиталя из-за его гибели».
Оказавшийся в военном госпитале в Адрианополе Владимир Даль писал: «Здание было так велико, что в нем помещалось под конец десять тысяч больных. Но как они помещались и в каком положении находились, это другой вопрос… Несколько сот палат с кирпичными полами без кроватей, разумеется, и без нар, и притом с красивенькими деревянными решетками вместо стеклянных окон. Дело походное, земля, в которой при тогдашних обстоятельствах и соломки-то почти нельзя было достать, а ноябрь пришёл… Сперва принялась душить нас перемежающаяся лихорадка, за нею по пятам понеслись подручники её — изнурительные болезни и водянки; не дождавшись ещё и чумы, половина врачей вымерла; фельдшеров не стало вовсе, то есть при нескольких тысячах больных не было буквально ни одного; аптекарь один на весь госпиталь. Когда бы можно было накормить каждый день больных досыта горячим да подать им вволю воды напиться, то мы бы перекрестились. Между тем, снежок порошил в окна и ветерок поддувал».
«Для перевозки раненых было привезено из Петербурга множество закрытых и открытых экипажей без рессор и очень тяжёлых, — рассказывал врач-терапевт из Дерптского университета и старый знакомец Даля, главный врач 2-й армии Карл Зейдлиц. — Нам пришлось-таки с ними помучиться на тамошних невозможных дорогах… Для закрытых экипажей, в которых можно было положить двоих больных, требовалось 4 лошади, кучер и форейтор. Открытые экипажи были вроде деревянных дрог, на которых помещалось человек восемь-десять здоровых, но поместить столько же раненых не представлялось возможности».
Всего, согласно донесениям главной квартиры, с мая 1828-го по июль 1830 года только от чумы умерло 23 098 человек. В сражениях же погибли и умерли от ран около 20 тысяч. Среди них от эпидемии скончались порядка 300 врачей.
Даль же выжил и скрупулёзно продолжал свои записки: «Каждый походный госпиталь состоял из 50-80-100 фур, при нем были: своя аптека, кузница, от 40 до 80 палаток со всеми принадлежностями, кроме того, были рубашки, чулки, халаты, постельное белье, соломенные тюфяки на 200 или 300 человек, складной стол для операций, несколько стульев, хирургические инструменты, лубки для перевязок, бинты, корпия и т. д.».
Ни ядра, ни чумной эмбрион его не брали.

«Всякая война от супостата, не от Бога»
В послужном списке Даля указано, что молодой выпускник Дерптского университета был «при осаде крепости Силистрии», «при разбитии армии Верховного визиря в сражении под Кулевчами», «при взятии трех редутов близ Шумлы», «при разбитии отряда фуражиров казаками», «при переходе войск 2-й армии чрез реку Камчик и чрез Балканы», «при взятии города Сливно», «при занятии второстоличного города Адрианополя».
То есть в тылу при штабе не отсиживался, был на линии огня и порой сам участвовал в жарких рубках.
Вместе с русской армией Даль перемахнул Балканские горы, продолжая оперировать в палаточных госпиталях и на поле боя. «Видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле… резал, перевязывал, вынимал пули…» Его «операторское» мастерство манипулировать хирургическими инструментами обеими руками спасло не одну сотню раненых.
Да и личной отваги датчанину было не занимать. Очевидцы рассказывали, как при взятии Сливно лекарь Даль вскочил на коня, вырвался из обоза и поскакал в бой вместе с передовым казачьим отрядом. Владимир Порудоминский пишет, что лекарь «одним из первых влетел в оставленный неприятелем город, в каком-то доме, поспешно покинутом хозяином-турком, заметил на столе посудину с горячим еще кофеем, озорства ради тут же выпил кофе, а медную посудину спрятал в карман на память».
Сам Даль вспоминал: «Вокруг нас всё летело вверх дном, но это была одна только минута: турки ускакали, кроме небольшого числа покинутых здесь раненых… Пехота кинулась тушить пожар… Болгары мало-помалу начали выглядывать из домов своих, встретили нас хлебом и солью, выносили продажные съестные припасы и напитки, город снова ожил… Необузданная радость обуяла мирных жителей, которые отроду не видывали ещё неприятеля, судили о нём по образу турецкого воинства и увидели вместо того братский, крещёный народ, коего язык созвучием своим с их родным языком напоминал о родстве и братстве!.. Обоюдная дружба жителей и победителей утвердилась с первой взаимной встречи».
Общность языка и близость веры с болгарами и валахами побудили Даля создать цикл рассказов в тех временах, главными сюжетами которых были не походы и сражения, а обычные люди, православные из балканских стран. В далевских коротких рассказах «Мнимоумершие», «Цыганка», «Милосердный воин», «Беглянка» и других представлены образы простых солдат, фельдшеров, цыган, болгар, валахов, молдаван, девушек-кукониц, крестьян, воришек.
В случае Даля музы явно не молчали, когда говорили пушки, ему было что рассказать будущим читателям.
К примеру то, что дойдя до стен Константинополя, из русской 120-тысячной армии, начинавшей войну, под ружьём у Дибича оставалось всего 17 тысяч при 100 орудиях (80 тысяч раненых и больных были размещены в тылу). Зато вторая столица султана Махмуда II Адрианополь была взята.
С другой стороны, в который раз, оказавшись под стенами вожделенного Царьграда, русские войска были физически не в состоянии сорвать главный приз.
Но турки об этом не знали, у султана Махмуда II, только-только подавившего бунт собственных янычар, положение было ещё хуже. Поэтому Порта пошла на подписание Адрианопольского мирного договора. Правда, результаты его для России были далеко не оправдывавшими потери.
Ещё в начале войны император Николай I в своём манифесте от 14 апреля 1828 года заявил, что «целью военных действий не служат ни честолюбивые намерения, ни желание завоеваний, ни низвержение Оттоманской империи, а твёрдая решимость не класть оружия до тех пор, пока Россия не получит справедливого возмездия за прошедшее и основательных гарантий спокойствия и уверенности в будущем». По утверждению русского дипломата барона Филиппа Бруннова, «охранительные начала, поставленные целью войны с Турцией, сделались девизом всей последующей политики Николая Павловича, которая определялась тремя словами: noli me tangere (не тронь меня). Но в охранении указанного выше принципа император Николай был непоколебим и действовал настойчивостью, которая не давала возможности сомневаться в конечных её результатах».
Интересно, что в это же время на более успешном кавказском театре военных действий в зоне ответственности 1-й армии был замечен невысокий господин в цилиндре с выдающимися явно столичными бакенбардами, живо интересующийся ходом военных действий. В пыл боёв он не лез, больше изучал тыловой пыл боевых офицеров. Но оставил после себя прелюбопытные записки, где давал характеристику действий главнокомандующего: «Я не вмешиваюсь в военные суждения. Это не мое дело. Может быть, смелый переход через Саган-лу, движение коим граф Паскевич отрезал Сераскира от Османа-паши; поражение двух неприятельских корпусов в течение однех суток, быстрый поход к Арзруму; углубление нашего пятнадцатитысячного войска в неприятельскую землю на расстоянии пятисот верст, оправданное полным успехом — всё это может быть в глазах военных людей чрезвычайно забавно». При этом на полях записок даже изобразил себя на лошади в статской форме, дорожном плаще и почему-то с пикой в руках. Видимо, для подчёркивания особой воинственности и ответственности за положение на фронте. Он же и роль государя в этой войне подчеркнул:

Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами…
Звали воинственного петербургского господина Александр Пушкин, который собирал материалы для своего «Путешествия в Арзрум». Два великих защитника русского языка оказались вместе на одной войне, но на разных фронтах. Оба понюхали пороха и познали «восторги пиитические».

Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развитии русского языка и литературы.

#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд

Поделиться: