Инженер человеческих тел

 
Верблюд, говорящий по-русски
В начале XIX века такого жанра, как фронтовая журналистика ещё в природе не существовало. Тем ценнее личные заметки, письма, мемуары и малая проза участников тех событий.
Лекарь Даль оказался на редкость тонким ценителем деталей и полутонов, показывая их в своих заметках. Он присутствовал, наблюдал, беседовал с солдатами на днёвках, слушал, внимал, восторгался живостью русской речи, делал пометки в своих тетрадях. Записывал фразы, шутки, поговорки, присказки, прибаутки.
«Турецкая бомба упала прямо в серёдку батареи, и трубка её горела ярким огнем», «солдаты отшатнулись и ждали разрыва: кого бог помилует, кого нет», а «бомбардир 1-й батарейной роты 16-й бригады Демьян Рудаченко подошёл спокойно к горящей бомбе, ухватил её на руки, подошёл к амбразуре и выкинул в ров». «Тороплюсь, чтобы сгоряча подоспеть, да поработать; а как сердце отойдёт, да рана разболится, так после, чай, уже и не смогу». «Солдату на походе, что день, то новоселье».
А поговорив с бойцами на привале, уже строчил в записной книжке: «Честь — условное, светское, житейское благородство, нередко ложное, мнимое. Не на кафтане честь, а под кафтаном», «купи вина, коли хочешь купить горе на свои деньги», «сапожник настукался, портной настегался, музыкант наканифолился, немец насвистался, лакей нализался, барин налимонился, солдат употребил», «за дело — не мы, за работу — не мы, а поесть, поплясать — против нас не сыскать»,«внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть, честность, благородство души и чистая совесть».
Сами солдаты отметили страсть лекаря к живой речи и с удовольствием пополняли его лексикографический багаж. Владимир Порудоминский писал: «Из шестидесяти губерний и областей мужики становились на привал, хоть «с голого солдата пуговку не сорвёшь», но Далю и пуговки не надо, ему бы слова, солдат же русский, как известно, за словом в карман не полезет, у него пасёное словцо за щекой; а уж коли у русского солдата поясница поразомнётся да ноги поразмотаются, так только держись подмётки! Он языком и клочит, и валяет, и гладит, и катает, он и шьёт, и порет, и лощит, и плющит».
«Помню и вечно помнить буду, поколе искра жизни таится в мозгу моём, то впечатление, которое сделало на меня первое предсмертное молебствие и первая битва, — писал Даль. — После и я привык к этому и смотрел, как смотрят другие; исполнял спокойно жалкую обязанность свою и досадовал на неправильные и неосторожные удары палаша и шашки, на причудливый путь пули-дуры и разглядывал неказистую, невидную ранку нахального штыка, который обыкновенно избавляет нас от напрасного труда, от пластыря и повязки».
Писатель Павел Мельников-Печерский в своих «Воспоминаниях о Владимире Ивановиче Дале» приводит такой характерный эпизод из его службы, подчёркивающий наблюдательность и аналитику будущего лексикографа: «Чтобы показать, до какой степени Даль изучил местные говоры, достаточно рассказать следующее: Владимир Иванович не любил бывать в больших обществах, на балах, вечерах и обедах, но находясь на службе, иногда должен был являться на официальных обедах и т. п. Однажды он был на таком обеде в загородном доме. Приехав по некоторому недоразумению в приглашении на дачу рано, он застал хозяев ещё в суете и хлопотах. Дело было летом. Чтобы не мешать хозяевам, он вышел в палисадник, а тут за решётчатым забором собрались несколько нищих и сборщиков на церковное строение. Впереди всех стоял белокурый, чистотелый монах, с книжкою в чёрном чехле с нашитым жёлтым крестом. К нему обратился Даль.
— Какого, батюшка, монастыря?
— Соловецкого, родненький, — отвечал монах.
— Из Ярославской губернии? — сказал Даль, зная, что «родимый», «родненький» — одно из любимых слов ярославского простолюдина.
Монах смутился и поникшим голосом ответил:
— Нету-та, родненький, тамо-ди в Соловецком живу.
— Да ещё из Ростовского уезда, — сказал Владимир Иванович.
Монах повалился в ноги…
— Не погубите!..
Оказалось, что это был беглый солдат, отданный в рекруты из Ростовского уезда и скрывавшийся под видом соловецкого монаха».
Умение слушать и слышать отличали Даля, делая его настоящим экспертом по говорам, наречиям, диалектам ставшего родным языка.
В «Напутном слове» к толковому словарю говорилось: «Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились. Сколько раз случалось ему среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка, а его никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово, а слова этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское! Прошло много лет, и записки эти выросли до такого объёма, что при бродячей жизни стали угрожать требованьем особой для себя подводы…»
Все подводы ушли для раненых, лекарю же достался трофейный вьючный верблюд. Он был нагружён самым ценным для Даля — его собственными тетрадями с записями, дневниками, сборниками слов, пословиц и выражений.
Денщик водил за лекарем верблюда, пока под Сливно разбойный набег турок на обоз не лишил Даля его четвероногого «библиотекаря».
11 дней тот горевал об утере своих записок, пока сияющие донские казаки не привели в Адрианополь отбитого у разбойников горбатого беглеца с целёхоньким бумажным грузом.  
Счастливый Даль написал в Дерпт другу Пирогову: «Дорогой друг! Верблюд нашёлся».
Позже уже в своих воспоминаниях он писал подробности: «Живо припоминаю пропажу моего вьючного верблюда, ещё в походе 1829 года, в военной суматохе, перехода за два до Адрианополя: товарищ мой горевал по любимом кларнете своём, доставшемся, как мы полагали, туркам, а я осиротел с утратою своих записок: о чемоданах с одёжей мы мало заботились. Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка, и всё это погибло. К счастью, казаки подхватили где-то верблюда с кларнетом и записками и через неделю привели его в Адрианополь. Бывший при нём денщик мой пропал без вести».
Так донцы спасли для русского языка труд целых десяти лет научной жизни начинающего лексикографа.
 
Холера ясна
В марте 1830 года Владимира Даля переводят заведующим временным госпиталем в Умани. Раненых после тяжёлых боёв в Болгарии и Румелии было более, чем достаточно, но поработать хирургом ему так и не довелось — в Подолии, в тылу российских войск вспыхнула новая эпидемия. Теперь холеры. В Каменец-Подольский она была занесена из Индии через Персию и Астрахань.
Это первая эпидемия нового опаснейшего заболевания на юге России. По незнанию её принимали поначалу за чуму, но привычные меры карантина и окуривания серным дымом не срабатывали. Хуже того, по утверждению писателя Викентия Вересаева, полностью парализовали хозяйственную жизнь. Тысячи обозов были задержаны у застав, в городах начались перебои с продовольствием. Попытки пробраться через карантины приводили к применению оружия военными. Запертый в своём имении в Болдино и переживший в нём «болдинскую осень» Пушкин писал в дневнике: «Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ…»
В своём стихотворении «Герой» (29 сентября 1830 года) поэт восклицал:
«Одров я вижу длинный строй,
Лежит на каждом труп живой,
Клеймённый мощною чумою,
Царицею болезней… он
Не бранной смертью окружен,
Нахмурясь, ходит меж одрами
И хладно руку жмёт чуме,
И в погибающем уме
Рождает бодрость…»
Новое моровое поветрие и непродуманные меры администрации вылились в Малороссии, Новороссии, на Слобожанщине, в Бессарабии и даже в столицах в кровавые холерные бунты в отношении медиков и властей. Жертвами эпидемии стали великий князь Константин Павлович, фельдмаршал Иван Дибич-Забалканский, адмирал Василий Головнин, новороссийский генерал-губернатор граф Александр Ланжерон и др.
Литератор Пётр Вяземский вспоминал, что «граф Ланжерон, столько раз видавший смерть перед собою во многих сражениях, не оставался равнодушным перед холерой. Он так был поражен мыслью, что умрет от неё, что еще пользуясь полным здоровьем, написал духовное завещание, так начинающееся: умирая от холеры и прочее».
Дабы изолировать распространение морового поветрия, власти разделили Каменец-Подольский на несколько частей, возглавлять первую из которых 24 января 1831 года было поручено заведующему госпиталем лекарю Далю.
Трудиться приходилось в тяжелейших условиях: «Царство сырости, неопрятности, нищеты, тесноты… Суеверие, недоверчивость, недостаток в пище, в средствах, в присмотре — все это… могло бы свести с ума того, коего попечению доверено было бедствующее человечество…»
Местные крестьяне верили, что холера носит красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом: «Была беда, будет лихо!» Где она остановится переночевать, в том доме не уцелеет в живых ни одного человека.
Обуздать распространение холеры удалось на время лишь зимой. Возможно, заслуга датско-русского лекаря в том, что поветрие на Подолии не вышло за пределы суеверий. Ибо на Волыни и в Галиции оно отметилось кровавыми самосудами и линчеванием медиков, объявленных упырями.
Холера пощадила лекаря-эпидемиолога. Он отмечал в одном из писем: «Судьба обнесла меня этой чашей, подносив её для искушения в смиренномудрии, целый год сряду к изнемогшим, иссякшим устам… И доселе ещё жадный жить и готовый умереть, шагаю или бегу взапуски с вами, по общему нашему поприщу, по пути юдольной жизни…»
При этом Даль не оставлял и своих хирургических занятий. В подольском госпитале он наладил проведение офтальмологических операций (стал бельмоцелителем). Естественно, бесплатных для и без того исстрадавшегося местного населения. Там вновь оценили его амбидекстрию —умение одновременно успешно оперировать и правой, и левой рукой.    
Лечил он и «египетское воспаление глаз» — трахому, инфекционную офтальмологическую болезнь, привезённую наполеоновскими солдатами в Европу из египетского похода. Люди слепли или частично теряли зрение. Эффективно исцелять трахому тогда ещё не научились, но карантинными мерами можно было ограничить её распространение.
 
Мостостроитель со скальпелем
Статские лекарские навыки Далю пришлось вновь отложить из-за расширяющегося восстания в Царстве Польском. Он был назначен дивизионным лекарем в 3-й пехотный корпус под командованием генерал-лейтенанта Фёдора Ридигера (под его началом Даль служил под Сливно, работал на противохолерных кордонных линиях в Каменец-Подольском).
В июле 1831 года Ридигер, отбиваясь от лёгкой польской конницы полковника Станислава Завадского и бригадного генерала Джероламо Раморино, привёл корпус к Варшаве, но переправиться через Вислу у Юзефува-над-Вислон на левый берег не смог — поляки сожгли мост.
Ширина реки у Юзефува-над-Вислон более 180 сажен (до 400 м), а у Ридигера в корпусе ни одного инженера, ни одного пионера (сапёра), ни одного понтона. И никаких надежд форсировать быструю, полноводную реку.
Но у генерала есть дивизионный лекарь Даль, только что разместивший раненых на здешнем винокуренном заводе и лично осмотревший его склады. Природной сметки и недюжинного ума ему хватило для поиска нужного решения. Даль предложил Ридигеру выкатить из складов пустые бочки и использовать их в качестве понтонов, сверху скрепив настилом из разобранных заборов и сараев. Солдаты, бывшие крестьяне, живо сколотили причудливое сооружение и 17 июля под зорким присмотром дивизионного лекаря без потерь перевели корпус на левый берег. Предварительно десант во главе с тем же Далем выбил поляков из предмостного укрепления, обеспечив спокойную переправу корпуса.    
Спустя полтора месяца уже у местечка Казимеж новоиспечённый инженер Даль повторил свой мостовой опыт уже при активном противодействии конницы Завадского.
В формулярный список Даля вписано следующее засвидетельствование генерала Ридигера: «По совершённому недостатку при корпусе генерал-адъютанта Ридигера инженерных офицеров он (Даль) имел от него (Ридигера) поручение заведовать построением через реку Вислу моста на плотах, лодках, паромах и бочках. Июля 17 (1831 года) лично управлял десантом при занятии неприятельского берега Вислы против местечка Юзефова; находился при спуске и наведении моста вновь при местечке Казимирже и при внезапном нападении отряда Завадского на мостовые укрепления. Сентября 2-го дня был оставлен с отборною командою для уничтожения моста вслед за отступающими войсками нашими, что и успел исполнить благополучно, несмотря на то что был окружён неприятелем, вступавшим уже на самый мост, и сим самым спас гарнизон мостового укрепления, равно артиллерию и вагенбург от неминуемой гибели и отрезал польскому генералу Ромарино, преследуемому генералом бароном Розеном, дорогу и убежище в Краковское и Сандомирское воеводства».
У Мельникова-Печерского, который лично слышал эту историю от Даля, она изложена иначе и стоит того, чтобы её процитировать полностью: «Завадский подошёл к мосту, и поляки вступили на него. Впереди шло несколько офицеров, весело разговаривая. Даль подошёл к ним и объявил, что больные и раненые с врачами и лазаретною прислугой остались в винокуренном заводе, но что он вполне уверен в их безопасности, потому что война идёт с христианами, с людьми просвещёнными. Офицеры обнадёживают Даля в безопасности больных, а сами подвигаются вперёд, весело разговаривая с русским лекарем. За ними вступают на мост передовые люди отряда. Подходя к середине моста, Даль ускорил шаги, прыгнул на одну бочку, где заранее был припасён остро наточенный топор. Разрубив несколькими ударами топора главные узлы канатов, связывавших постройку, он бросился в воду. Бочки, лодки, паромы понесло вниз по Висле, мост расплылся. Под выстрелами поляков Даль доплыл до берега и был встречен восторженными кликами нашего войска».
Данное описание более конкретное и свидетельствует о личности отважного лекаря как настоящего героя, совершившего подвиг в стиле Дюма. Спасение корпуса — это уже не просто везение, а точный расчёт. Императору на основе рапорта Ридигера о подвиге лекаря рассказал сам фельдмаршал Иван Паскевич. Самодержец распорядился наградить героя орденом Владимира с бантом.
Правда, радость свежего кавалера была омрачена известием, что в эти дни под Варшавой погиб любимый брат Лев Даль.
В 1833 году в издательстве Николая Греча в Петербурге вышла книжка «отставного флота лейтенанта и доктора медицины» В. Даля «Описание моста, наведённого на реке Висле для перехода отряда генерал-лейтенанта Ридигера». Эпиграфом к ней была фраза: «Сегодня счастье, завтра счастье — помилуй бог! Надобно сколько-нибудь и ума. Суворов». В том же году брошюрку перевели на французский и издали в Париже.
А ещё через два года в далёком Оренбурге усердием чиновника для особых поручений при губернаторе края Владимира Даля через Урал был переброшен первый деревянный наплавной мост. Его конструкция была такова, что после замерзания реки мост приходилось разбирать, чтобы он не пострадал при весеннем ледоходе, а после собирать заново. Но для оренбуржцев, которые до того целый век с европейского берега на азиатский переправлялись только на паромах, это был настоящий прорыв в будущее.
 
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развитии русского языка и литературы.

#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд

Поделиться: