Здесь лексикограф впервые стал серьёзной самостоятельной фигурой на государевой службе, занимая видный пост в Удельном ведомстве. Управление Нижегородской удельной конторой — пик чиновничьей карьеры Даля и расцвет его творчества. Но, как написано в его «Пословицах русского народа», «не бывать бы счастью, да несчастье помогло».
«Времена шатки, береги шапки»
Завершение столичного периода чиновничьей службы Владимира Даля было чем-то похоже на окончание периода флотского и отчасти на финиш периода медицинского. В очередной раз проблемой стали его «восторги пиитические» и «жар литературный». Но если первый раз причиной начальственного гнева были стихотворные памфлеты Даля, во второй — сказки, то в третий — беллетристика. Сверхбдительность цензуры и сверхосторожность начальства привели к тому, что ставшему уже достаточно популярным литератору пришлось покинуть столицу и перебраться от греха подальше в провинциальный Нижний Новгород.
Причиной этого была литературная деятельность Даля и его слишком смелые, а порой и неосторожные высказывания.
К примеру, 21 мая 1842 года после долгих мытарств и препирательств с цензурой Николай Гоголь выпустил первый том поэмы «Похождение Чичикова, или Мёртвые души» в Петербурге (в Москве запретили). Она всколыхнула и славянофилов, и западников. Одни поэму тут же вознесли до небес, другие ругали на чём свет стоит. Третьи (граф Фёдор Толстой-Американец) требовали уничтожить, а автора, как «врага России», «в кандалах отправить в Сибирь».
Константин Аксаков писал автору: «Словом сказать, литераторы, журналисты, книгопродавцы, частные люди — все говорят, что давно не бывало такого страшного шума в литературном мире, одни браня, другие хваля».
Сам Гоголь особо не обольщался. Сетовал на то, что общество ещё «не раскусило главнейшего», ибо «многое может быть понятно одному только мне».
Но уже через несколько месяцев после «Мёртвых душ» тоже в столице выходит повесть Даля «Вакх Сидоров Чайкин», в которой есть до боли знакомый поворот сюжета: «В продолжение этого года Василий Иванович сделал только одно умное дело: он скупил в губернии до двухсот мёртвых душ, то есть таких, которые значились налицо по последней народной переписи, но которых уже не было; за покойников этих Василий Иванович платил по пять и десять рублей, приписал их законным актом к лоскуточку болота, купленному рублей за пятьсот, а потом заложил в опекунском совете имение в двести душ, на которое имел все законные акты, по указной цене, по двести рублей душу, и, взяв сорок тысяч рублей, предоставил совету ведаться с болотом и покойниками».
Отметим, Даль — чиновник МВД, через которого подобные сюжеты проходили пачками. Он тщательно их изучал и чётко изложил схему мошенничества. Вплоть до того, что философ и литературовед Евгений Бобров высказал версию, что не Пушкин, а именно Даль является автором «чичиковской идеи». Что именно «работавший на земле» Даль рассказал об этом Пушкину во время их дружеских встреч, а тот уже «подарил» задумку Гоголю. Кто знает, в творческих кругах это сплошь и рядом.
Недаром сам автор «Ревизора» подчёркивал: «Писатель этот более других угодил личности моего собственного вкуса своеобразию моих собственных требований: каждая его строка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни...Его сочинения — живая и верная статистика России...».
В любом случае повесть Даля, в отличие от гоголевской поэмы, была принята общественностью благосклонно.
Виссарион Белинский в обзоре русской литературы за 1843 год назвал «Вакха Сидорова Чайкина» «одной из лучших повестей Казака Луганского», отметив, что она «исполнена интереса и верно схваченных черт русского быта». Николай Некрасов в таком же обзоре выделил повесть, указав, что она «отличается занимательностью и верностью» изображения.
Зато другое мнение было у цензуры. Профессор столичного университета, известный цензор Александр Никитенко дважды запрещал печатать «Вакха», утверждая, что «Гоголь и Даль пишут повести… в которых нападают на современные гадости».
«Вакх...» всё же был напечатан, но у цензуры на Даля уже вырос изрядный зуб. Она лишь ждала нужного момента. И дождалась.
Им стал опубликованный в журнале «Москвитянин» (часть V, № 10 за 1848 год, отдел «Изящная словесность. Проза») рассказ «Ворожейка», подписанный псевдонимом «Казак В. Луганский».
Ничего особенного в нём не было. Обычный «анекдотец» о глупой деревенской бабе, которую, пользуясь её суевериями, обвела вокруг пальца пройдоха-цыганка. Таких историй в то время — крестьянский воз и маленькая тележка.
Однако, литератор, не подумав, обронил на страницах двусмысленную в те смутные времена фразу: ««На деревне сделалась тревога...наконец, заявили начальству — тем, разумеется, дело кончилось».
Во времена иные, оно бы и кончилось, но 1848 год в Европе — время смут, разброда и шатаний. Полыхало «от околицы до околицы», сплошные революции, мятежи, беспорядки, смятение умов. Каждая неосторожная фраза грозила вылиться в бунт бессмысленный и беспощадный.
Отечественные цензоры превратились в настоящих цепных псов, бросавшихся с пером наперевес на любого неаккуратного «щелкопёра и бумагомараку». Литераторам требовалось превратиться в сапёров, ошибающихся только один раз. А начальник Особенной канцелярии МВД статский советник Владимир Даль, пользуясь его же Словарём, чуток «пустил слабину». Ошибся.
Опять же, быть может иному «бумагомараке» это и сошло бы с рук, но в России с июня 1824 года действовал установленный императором Александром I запрет находящимся на службе чиновникам издавать в свет любые сочинения, «заключающие что-либо касающееся до внешних или внутренних отношений Российского государства, без дозволения своих начальств». До печати «Ворожейку» должен был дозволить печатать сам министр внутренних дел генерал Лев Перовский, а уж потом цензор - профессор-юрист Московского университета Василий Лешков. Один за своей леностью, другой за своей почтительностью к важным персонам «Ворожейку» в печать пропустили. Зато не пропустил председатель «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печтаемых в России произведений» генерал-майор Дмитрий Бутурлин, поднявший шум, услышанный аж в Зимнем дворце.
Иными словами, государев чиновник Даль, сам того не желая, подставил под удар и министра, и цензора. Приятель Даля цензор Александр Никитенко пояснил: «Бутурлин представил дело государю в следующем виде: что хотя Даль своим рассказом и вселяет в публику недоверие к начальству, но, по-видимому, делает это без злого умысла, и так как сочинение его вообще не представляет в себе ничего вредного, то он, Бутурлин, полагал бы сделать автору замечание, а цензору выговор».
Московский цензурный комитет сделал Лешкову строгое замечание «за порицание действий начальства», а санкции к автору оставил на усмотрение самодержца. Николай I закон брата помнил хорошо, и на заключении комитета наложил собственную резолюцию: «Справедливо, а г. Далю сделать строгий выговор, ибо ежели подобное не дозволяется никому, то лицу должностному и в таком месте службы еще менее простительно».
Вероятно, досталось и самому министру. Перовский благоволил своей «правой руке», соседу по дому Владимиру Далю и все санкции ограничил дружеским советом: «Давай выбирай: писать — так не служить, служить — так не писать».
Надо полагать, литератор, скрепя сердце, какое-то обещание дал, так как вскоре Перовский отписал Бутурлину, что «в последнее время Даль по служебным занятиям своим литературных статей не писал и впредь от печатания отказывается».
Это не просто пущенные на ветер слова, дабы защитить своего подопечного. Когда издатель «Москвитянина» историк Михаил Погодин прислал Далю письмо с просьбой дать что-нибудь для печати, тот отрубил однозначно: «У меня лежит до сотни повестушек, но пусть гниют. Спокойно спать: и не соблазняйте. Времена шатки, береги шапки; тяжело будет вам теперь издавать журнал, боюсь даже, что бросите. О моих похождениях вам теперь, конечно, давно известно по выговору цензору; разумеется, что я теперь уже больше печатать ничего не стану, покуда не изменятся обстоятельства».
Однако, и Перовский, как никто другой, и Даль понимали, что, если III-е отделение собственной ЕИВ канцелярии вновь проявит интерес к литератору, обыска у него дома не избежать. А у Даля по четвергам собираются различные люди — писатели, учёные, журналисты, чиновники, общественные деятели, члены Российского географического общества. О чём они говорят на этих «четвергах», что обсуждают, всё ли в верноподданических рамках? Зная столичное общество, это уж вряд ли.
К тому же сам Даль, пользуясь служебным положением долгие годы собирал и готовил к печати или к мемуарам огромный архив из многих важнейших документов. Павел Мельников-Печерский писал: «За время с 1842 по 1848 год описаны все замечательные происшествия в империи не только по официальным донесениям, но и по другим источникам, тогда весьма доступным Далю, рассказано о всех важнейших делах, производившихся в высших государственных учреждениях, причём набросана была мастерская и правдивая характеристика почти всех тогдашних государственных деятелей и вообще людей, в каком-либо отношении замечательных. Тут были описаны дела по католицизму, сношения России с Римским двором, назначение в епископы-номинанты минского архидиакона Павла Равы и каноника Гинтило, реформы в хозяйстве латинских монастырей, действия графа Блудова в Риме, возведение на армянский патриарший престол католикоса Нерсеса, еврейские дела, дело эмиссара Канарского в западных губерниях, дело о расхищении денег в Комитете о Раненых Политковским и в Петербургской управе благочиния Клевенским, о контрабандистах в Петербурге, об остзейских делах при бароне Палене, Головине и князе Суворове, о пожарах и поджогах 1842 года, об убийствах Кроткова и других помещиков Симбирской губернии крестьянами, о лжеимператорах Константинах, появлявшихся в восточной части европейской России, и пр. При описании хода дел в высших правительственных учреждениях указано было на все закулисные интриги и описаны влияния разных частных лиц обоего пола. Словом, это была самая полная и при том совершенно правдивая летопись за целые пятнадцать лет (1833—1848). Тут же были описаны и дела литературные, действия некоторых учёных обществ, всё, что делалось в Академии Художеств, в театральной дирекции и пр».
Тут как ни смотри, в случае публикации, налицо злоупотребление служебным положением, а то и разглашение служебной тайны. Мельников-Печерский утверждает, что Перовский был в курсе мемуарных записок и даже сам многое Далю сообщал. Но это как дело представить.
А представить было кому. В то время сам министр находился в контрах с шефом жандармов графом Алексеем Орловым. Шла подковёрная борьба за контроль над политическими расследованиями, которые глава МВД пытался отобрать у III-го отделения, ограничив деятельность жандармов наблюдательными функциями. Жандармов считали дилетантами, не способными на оперативно-розыскные мероприятия.
Столичный генерал-губернатор генерал от инфантерии Александр Кавелин частном разговоре даже заявил о том, что было бы неплохо ликвидировать «всю жандармскую часть как мать одних вздорных камер-пажей и новую лишь, совсем напрасную отрасль взяточничества».
Естественно, что Орлов не преминул бы возможностью пнуть своего соперника через скандал с его «правой рукой». А организовать обыск у «провинившегося» Даля было вполне в его компетенции.
Другим конкурентом Перовского был канцлер Карл Нессельроде. Глава МВД и генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьёв-Амурский настаивали на активной политике на Дальнем Востоке и присоединении устья Амура и Сахалина. Нессельроде в свою очередь не желал ссориться с Поднебесной и Японией, считая этот отдалённый макрорегион «не имеющим для России никакого значения».
Публикация чиновником МВД дипломатических документов могла привести к оглушительному скандалу, а то и к отставке главы министерства.
Надо полагать это понимал и сам Даль, поэтому бесценные папки, которые собирались полтора десятилетия, полетели в огонь. Сам он так объяснял позднее свой поступок: «В то тяжёлое время поступить иначе мне было нельзя, я должен был беречь не себя, а министра; у него тогда было много врагов, стремившихся устранить его от государственной деятельности. Попадись тогда мои записки в недобрые руки, их непременно сделали бы пунктом обвинения Льва Алексеевича».
Таким образом, одна «цыганка-ворожейка» лишила отечественную историю и культуру целого пласта интереснейших данных и наблюдений.
«Лучше маленький «сам», чем большой зам»
Понимая, что внезапно он стал «неугодой» (в Словаре, «брюзга, человек, которому не угодишь»), Даль сам попросил Перовского о переводе из столицы в губернию. Он так объяснял свою ситуацию в частном разговоре: «…Вы не знаете службы нашей и моего положения. Я сыт и одет и житейски доволен; но всё это дается мне именно с тем, чтобы я делал свое дело, а по сторонам не глядел и не в своё дело не мешался… Мне часто не верят и говорят: «Не хочет, а если б захотел, так бы сделал». Пусть лучше так говорят, пусть лучше пеняют в начале дела, чем в конце…Жизнь моя однообразная, томительная и скучная. Я бы желал жить подальше отсюда — на Волге, на Украйне или хотя бы в Москве. Вы живёте для себя; у вас есть день, есть ночь, есть наконец счёт дням и времени года; у нас нет ничего этого. У нас есть только часы: время идти на службу, время обеда, время сна. Белка в колесе — герб наш… Писать бумаги мы называем дело делать; а оно-то промеж бумаги и проскакивает, и мы его не видим в глаза…
Один в поле не воин, и головня одна в чистом поле гаснет, а сложи костер, будет гореть. Что может сделать один — хоть будь он разминистр? Такая, видно, до времени судьба наша…».
Столицой Даль отнюдь не был очарован. Она его тяготила, давила. Вспомним последние прижизненные слова Пушкина, произнесённые в присутствии лексикографа: «Тяжело дышать...давит...».
В своей блистательной повести «Жизнь человека», герой которой — типичный гоголевский Акакий Акакиевич — есть такие тончайшие наблюдения: «Невский проспект, от Дворцовой площади и до Невского монастыря, — это не только целый город, целая столица, это целый мир; мир вещественный и мир духовный, мир событий, столкновений, случайностей, мир хитрой и сложной расчетливости, тонких происков и продувного пустозвона; это палата ума и торная колея дурачества; бездна премудрости и шутовской помост фиглярства; кладезь замысловатости и битая мостовая пошлости; картинная галерея скромной модности и позорище модной скромности; выставка щегольства, роскоши и вкуса — базар чванства и суетности, толкучий рынок многих, если не всех, слабостей и глупостей людских; опорная точка, основание действий и целой жизни одного человека — поворотный круг и солнцестояние другого; это ратное поприще и укромная келия — бег взапуски на беспредельное пространство и тесный круг коловращения вокруг наемного очага. Разгульная песнь лихого тунеядца сливается здесь с тихим вздохом труда и стоном нужды. Служба, и военная и гражданская, и, словом, всякая, мелькает вправо и влево, впереди и назади — и тут же снуют туда и сюда самые неслужебные лица, озабоченные своими и чужими расчетами, нуждой и горем, — прохаживаются чванно самодовольные, самонадеянные, упитанные и умащенные куколки; и между ними и между службой скользят и ватаги вольницы и тунеядцев. Вертлявый живчик пляшет рядом с неповоротливой торговкой; сущий подобень, снимок с модной картинки, обгоняет сального пирожника, подмастерья в пестрядевом халате, голландского шкипера в байковой рубахе. А загляните в жилье — в подвалы, ярусы и чердаки: тут в одно и то же время и крестят и отпевают, и сватают и венчают, и хоронят и рожают — и нет нужды, нет потребности, которой бы нельзя удовлетворить по бесконечной площади этой, от Зимнего дворца до Невского монастыря; тут все, вся лестница зданий, званий, чинов, возрастов и полов”.
Министр понимал деликатность положения своей «правой руки» и, как одновременно исправляющий обязанности главы Удельного ведомства, отправил его подальше от так и не состоявшегося скандала. 7 июня 1849 года Даль был назначен управлять удельной конторой в Нижнем Новгороде.
На первый взгляд, уход с поста второго человека в МВД в нижегородскую провинцию — почётная ссылка. Знакомый Даля по Петербургу Павел Мельников-Печерский, ставший чиновником особых поручений при Нижегородском генерал-губернаторе князе Михаиле Урусове, написал ему: «Получив от вас последнее письмо, Владимир Иванович, я удивился и порадовался. Удивился как чиновник, - как, подумал я, с того поста, который Вы занимаете, при Вашем чине, орденах и проч. идти на должность директора ярмарочной конторы? Так будут удивляться, так будут говорить все чиновники, если исполнится Ваше намерение. Но мертвецам хоронить своих мертвецов. Я порадовался и за Вас, и за литературу, и за себя... Если Вы поживете у нас в Нижнем, Ваш труд подвинется вперед быстро, и литература и Русь скорее дождутся Вашего доброго подарка, который Вы посулили им».
Под «подарком» Мельников-Печерский подразумевал далевский Словарь, о подготовке которого уже многие были наслышаны.
Да и на самом деле это трудно было назвать ссылкой. Ведомство уделов, учреждённое императором Павлом I «для удовольствования происходящих от крови императорской родов всем нужным к непостыдному их себя содержанию», было «вотчинной конторой» дома Романовых в губернии, а её управляющий обладал весьма широкими полномочиями. По сути, он был полпредом августейшего дома в провинции и подчинялся не местному губернатору, а столичному Департаменту уделов.
Историк-краевед XIX века Николай Храмцовский в своём «Кратком очерке истории и описании Нижнего Новгорода» в 1859 году отмечал: «От ворот архиерейского дома, или Театральной площади, по направлению к востоку, начинается Большая Печерская...Строение на ней чистое, но почти всё деревянное: каменных домов менее десяти; из них самый замечательный — Удельной конторы. Этот дом, хотя в два этажа, но размеры его огромны: в своём роде это есть единственное здание во всём городе».
При этой конторе Даль со своим многочисленным семейством и устроился для проживания. Здесь обрёл самое главное для себя — спокойствие и самостоятельность.
«Мы живем в удельной конторе на Печерской улице, - писал он друзьям. - День за день, всё по-старому. Здоровье наше весьма изрядно: занятий много, но по силам; начинаю знакомиться и привыкать, а о Питере не пожалел ни разу. Здесь по крайней мере смело радуешься посетителю, глядишь ему прямо в лицо; там, хоть задушевный друг придёт, бывало, с души воротит, знаешь, что подлец пришел с какой-нибудь вздорною просьбою о покровительстве, а то бы и не заглянул...».
Нижегородская удельная контора ведала делами около 40 тысяч удельных крестьян, расселённых в 684 селениях, в 9 из 11 уездов губернии. Весь этот массив работы делился на три основных направления: хозяйственная, судная и счётная части.
В функции управляющего входили земельные и податные вопросы на удельных землях, управление промышленностью и мастеровыми, контроль за судебной и полицейской деятельностью, составлением прошений и тяжб, фискальные вопросы, рекрутский набор и др. Скучать не приходилось.
«Этот изъян разложить на крестьян»
Дочь Даля Мария вспоминала о нижегородской службе отца: «Всякий шёл к нему со своей заботой: кто за лекарством, кто за советом, кто с жалобой на соседа, даже бабы нередко являлись в город жаловаться на непослушных сыновей. И всем им был совет, всем была помощь».
Даль и на предыдущей работе в МВД занимался «крестьянским вопросом». Его Особенная канцелярия готовила записку «Об уничтожении крепостного состояния в России», поданную Перовским царю в 1846 году. Даль считал, что освобождать крестьян следует постепенно, сохраняя общину — основу древнего уклада и опору самодержавия. При этом необходимо уравнять в правах помещичьих, казённых и удельных крестьян.
В новой должности уже от своего имени подготовил проект «Мнение действительного статского советника Владимира Ивановича Даля», в котором изложил сформированное на опыте управления удельными крестьянами мнение на будущую Великую реформу. Оно было учтено, проанализировано, обобщено и включен в окончательную редакцию Реформы.
Владимир Порудоминский пишет: «В Нижнем он до изнеможения, до хрипоты, до риска быть уволенным без благодарности и пенсии за тридцатилетнюю службу защищал удельных крестьян от произвола «безнравственных исполнителей» — и предлагал крепостных «сравнять в правах» (в каких?) с удельными. Всю жизнь верил в здравый смысл народа, мудрость его и смекалку, раскрывал этот здравый смысл в трудах («занятиях» и «книгах») своих, собственный здравый смысл почитал выросшим на почве народной, — но в деле освобождения мужицкому здравому смыслу не поверил, назвал «превратным понятием крестьян о свободе». Говорил: надо научиться не только языку мужика, но и его логике, «у него логика своя», — а дошло до «воли», от мужицкой логики открестился и стал наивен и смешон: логика, по его же объяснению, есть «наука здравомыслия»...Крестьянский взгляд на освобождение представляется Далю «вольницей с правом ничем не ограниченной свободы, без всяких повинностей или обязанностей»; а потому: «О вольности, о свободе не должно быть и речи; слова эти звучат опасно и обольстительно; от них пьянеют». Постепенность, незаметность, «пределы свободы»…
Со своей стороны Даль считал своей основной обязанностью защиту крестьян от произвола чиновников. Он сразу же убрал ненужную статистику в удельной конторе: из 43 ведомостей оставил лишь 26, считая остальные 17 излишними, так как они повторяют сведения и лгут о крестьянских хозяйствах. Даль инспектировал удельные имения, выявлял злоупотребления и наказывал виновных. Стремился укрепить и расширить крестьянское самоуправление, содействовал справедливому разрешению конфликтов, поддерживал развитие ремёсел, учредил профессионально-технические училища. В школе села Смольковское был введён предмет пчеловодство, в Балахнинском уезде было организовано училище, в котором крестьянских детей обучали кузнечному делу, в Воротынском уезде - слесарному, токарному, кузнечному, сталеварному и столярному делу.
По данным профессора Нижегородского государственного лингвистического университета Михаила Грачёва, «управляющий удельными имениями ввёл в Нижегородской губернии педагогические изменения: в школах и училищах обучалось грамоте 1133 крестьянских девочек. Такого не наблюдалось даже в Петербурге или в Москве. Они не просто учились, а ещё и осваивали профессию швеи. И потом, когда крестьяне, по делам бывая в Москве, заходили к «его превосходительству», то горячо благодарили. Ещё бы: дать мастерство их родному детищу! «Теперь и от бабы деньги получаем, да и выдать замуж такую рукодельницу гораздо проще!» – говаривали они».
Вспомнил Даль и своё увлечение гомеопатией и учредил в Нижнем Новгороде гомеопатическую больницу, куда пригласил на работу Карла Боянуса, одного из выдающихся гомеопатов России. Даже успешно лечил в деревнях лошадей гомеопатическими «крупинками». Вспомнил молодость и возобновил операционную деятельностью. Особенно в тех районах, где о лекарях сроду не слыхивали. Именно здесь он провёл свою последнюю операцию по удалению катаракты.
«Бывало, приедет в удельный приказ, крестьяне уже в сборе, дожидаются управляющего, а среди них больные, старики, женщины, дети.- вспоминал Мельников-Печерский. - Прежде чем толковать о делах, Владимир Иванович обойдет больных, кому сделает операцию (особенно много делал он глазных операций), кому даст врачебный совет, кому велит тут же при себе проглотить гомеопатические крупинки».
Работа с крестьянами привела к необходимости главе Удельной конторы столкнуться и с нижегородскими староверами. В этих заволжских лесах с XVII века обитали раскольники, особенно в Семёновском, Балахнинском и Лукояновском уездах. Недаром неподалёку от Нижнего в селе Григорово родился протопоп Аввакум. Сам «раскольничий апостол» был нечужд словесности и любви к простому русскому слову. Он писал: «...не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных бог слушает, но дел наших хощет».
Даль имел дело со староверами ещё по работе в МВД. В 1844 году он подготовил для Перовского «Исследование о скопческой ереси» — подробный труд, описывавший учение, обряды и организацию секты. Он писал, что «скопцы завладели меняльным промыслом; все страсти их обратились в корысть и стяжание» и что для пополнения рядов они выкупали людей из крепостного состояния, давали денежные пособия, обещали избавить от рекрутства.
Секретное исследование было напечатано всего в 20 экземплярах, из которых уцелел один, подаренный Далем Чертковской библиотеке.
В Нижнем Новгороде на почве работы с раскольниками Даль близко сошёлся с Павлом Мельниковым-Печерским (именно Даль придумал ему псевдоним «Андрей Печерский» из-за его места жительства на Печерской улице в доходном доме генерал-майора Сергея Андреева). Как чиновник особых поручений при губернаторе тот занимался почти исключительно старообрядческими делами: выявлял и подсчитывал тайных раскольников, разыскивал беглых старообрядческих попов, разорял затерянные в заволжских лесах скиты, вел с начётчиками старообрядчества догматические диспуты и т. п. Потом это ему очень пригодилось в работе над своей литературной эпопеей о раскольниках «В лесах» и «На горах».
Даль оценил его усердие и рекомендовал Перовскому Мельникова-Печерского в мае 1850 года для включения в штат МВД.
Интересно, что глава Удельной конторы, как мудрый человек, не преследовал старообрядцев, а лишь изучал их быт, язык и верования, собирал материалы для Словаря, а административные вопросы старался решать без грубого насилия, понимая, что оно лишь усиливает сектантство.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развитии русского языка и литературы.
