Чернов Дамир

Есть книги, которые просто стоят на полке. Есть те, что сопровождают нас год или два. И лишь единицам на всём просторе русской словесности суждено стать чем-то бóльшим — книгами-судьбами. «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля — именно из такой, редчайшей породы. Это даже не столько лексикон, сколько тихая
летопись народной души, записанная в двухстах тысячах слов — глаголов,
существительных, пословиц, загадок, напевов. Откроешь любую страницу — и будто голоса прошлого зазвучали едва слышно: кто-то бранится, кто-то причитает, кто-то рассказывает сказку долгим зимним вечером.
Перелистываешь эти чуть шершавые страницы — и вдруг понимаешь: перед тобой не мёртвый список, а живая, дышащая стихия. И это, пожалуй, главное.


Что значит этот труд для нас, для наших родителей, для бабушек и дедушек? А для тех, кто живёт далеко от России, но хранит русскую речь как самую дорогую память? Думается, важность его невозможно измерить никакими рейтингами. Это не справочник для ленивых — это карта, по которой можно тихо путешествовать вглубь страны, вглубь времени, вглубь самого себя.
Даль не просто записывал слова — он вращивал их в быт, в привычки, в
горести и радости простого человека. Вот, скажем, «баской» — красивый. Ах, какое тёплое слово… А вот «брезг» — рассвет. Или «нетчик» — тот, кто
обещал прийти, да не пришёл. Разве можно по-настоящему почувствовать русскую зиму, не зная, что снег бывает и «лытвой» — первым, непрочным, и
«настылью» — твёрдой коркой, и «чистюхой» — только что выпавшим, белым-бело? А без далёвского «межеумка» — человека ни то ни сё,
застрявшего между двух берегов, — мы потеряли бы, увы, десяток тонких оттенков для разговора о характерах. Получается, эта книга — не просто
собрание слов, а огромный, тёплый музей того, что ушло, но не умерло. Оно просто ждёт — когда мы вспомним, вслушаемся, воскресим.


Конечно, можно жить только прошлым — собирать пыльные фолианты и не замечать сегодняшнего дня. Но Даль завещал нам другое: бережно, без гнева и надрыва, относиться к родному слову, особенно когда на него со всех сторон накатывают чужие, иноязычные волны. Ещё при жизни его называли чудаком за то, что он «пытался русифицировать русский язык», придумывая
вместо привычных заимствований свои, корневые: «небозём» вместо
«горизонт», «колозём» вместо «атмосфера», «ловкосилие» вместо
«гимнастика». Сегодня мы, конечно, улыбнёмся — не прижились эти словечки, тяжёлые, как сапоги не по размеру. Но, эх, в самой попытке было что-то трогательное и смелое. Даль как будто тихо, но настойчиво просил нас через полтора столетия: «Не спешите. Не меняйте живой корень на сухую кальку».


А ведь как отзывается это в душе сейчас, правда? В школьных коридорах, в роликах в телефоне, в разговорах между собой мы то и дело вставляем английские словечки — «френд», «лайк», «хейтер», «кринж». Иной раз ловишь себя на тихой мысли: а могу ли я объяснить то же самое по-русски,
без этой подпорки? Ох, получается не всегда, и от этого становится немного грустно. Кстати, Даль вовсе не запрещал чужие слова — он сам, как учёный, прекрасно знал, что язык не швейцар на перевале, который каждому кричит
«стой!». Он просто мягко призывал нас сначала узнать своё, родное, а потом уже решать — нужно ли нам чужое или можно обойтись.


И тут я подхожу к самому, пожалуй, неожиданному для меня самого вопросу: а что мы, сегодняшние школьники, вообще знаем о Дале? Честно скажу — до этого конкурса я помнил только сухую строчку из учебника: «филолог,
лексикограф, друг Пушкина». Всё. Но, ах, когда начал читать — у меня просто потеплело внутри. Оказывается, Даль был не кабинетным
затворником, а человеком, который нёсся по жизни с удивительной лёгкостью и энергией. Полевой хирург в русско-турецкую войну, спасавший раненых под пулями. Чиновник, разъезжавший по оренбургским степям и
записывавший слова с риском нарваться на разбойников. А главное — он был у постели умирающего Пушкина и получил от него перстень-талисман. Разве эта жизнь не похожа на прекрасный, светлый роман? О, разве можно после
такого остаться равнодушным к родной речи?


Слово — это нить. Самая обыкновенная, на первый взгляд, но на самом деле
— удивительно нежная и прочная. Эта нить связывает нас с теми, кто жил до нас, и с теми, кто будет после. Читаешь о Дале — и самому хочется говорить и писать не как попало, а бережно, со вкусом, с любовью, с тихим
пониманием того, что каждое слово — не пустой звук. Да, сегодня в нашу
речь влетает много нового — англицизмы, молодёжный сленг, разные неологизмы. Иные из них, ну, правда нужны, без других вполне можно обойтись. Плохо не то, что они есть, а то, что мы часто забываем: наш собственный язык — огромное, ласковое богатство, в нём можно найти
выражение для любого чувства, для любого дела, для самой тонкой мысли. Стоит только захотеть. И, может быть, чуть-чуть присмотреться.


Закончить хочется вот чем. Когда я писал это сочинение, я вдруг ясно и тихо понял: Даль подарил нам не словарь. Он подарил нам зоркость. Умение вслушиваться, замечать оттенки, не лениться искать нужное слово, а не хватать первое попавшееся чужое. И, может быть, если мы — молодые —
научимся этой зоркости хоть немного, тогда и разговор наш станет чище, и мысль — прозрачнее, и связь между поколениями — теплее. И однажды вместо небрежного «сорри» мы скажем простое, мягкое, дальевское —
«прости», не ради буквы, а ради души.«Не словарь, а целое мироздание»


Есть книги, которые просто стоят на полке. Есть те, что сопровождают нас год или два. И лишь единицам на всём просторе русской словесности суждено стать чем-то бóльшим — книгами-судьбами. «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля — именно из такой, редчайшей породы. Это даже не столько лексикон, сколько тихая
летопись народной души, записанная в двухстах тысячах слов — глаголов,
существительных, пословиц, загадок, напевов. Откроешь любую страницу — и будто голоса прошлого зазвучали едва слышно: кто-то бранится, кто-то причитает, кто-то рассказывает сказку долгим зимним вечером.
Перелистываешь эти чуть шершавые страницы — и вдруг понимаешь: перед тобой не мёртвый список, а живая, дышащая стихия. И это, пожалуй, главное.


Что значит этот труд для нас, для наших родителей, для бабушек и дедушек? А для тех, кто живёт далеко от России, но хранит русскую речь как самую дорогую память? Думается, важность его невозможно измерить никакими рейтингами. Это не справочник для ленивых — это карта, по которой можно тихо путешествовать вглубь страны, вглубь времени, вглубь самого себя.
Даль не просто записывал слова — он вращивал их в быт, в привычки, в
горести и радости простого человека. Вот, скажем, «баской» — красивый. Ах, какое тёплое слово… А вот «брезг» — рассвет. Или «нетчик» — тот, кто
обещал прийти, да не пришёл. Разве можно по-настоящему почувствовать русскую зиму, не зная, что снег бывает и «лытвой» — первым, непрочным, и
«настылью» — твёрдой коркой, и «чистюхой» — только что выпавшим, белым-бело? А без далёвского «межеумка» — человека ни то ни сё,
застрявшего между двух берегов, — мы потеряли бы, увы, десяток тонких оттенков для разговора о характерах. Получается, эта книга — не просто
собрание слов, а огромный, тёплый музей того, что ушло, но не умерло. Оно просто ждёт — когда мы вспомним, вслушаемся, воскресим.


Конечно, можно жить только прошлым — собирать пыльные фолианты и не замечать сегодняшнего дня. Но Даль завещал нам другое: бережно, без гнева и надрыва, относиться к родному слову, особенно когда на него со всех сторон накатывают чужие, иноязычные волны. Ещё при жизни его называли чудаком за то, что он «пытался русифицировать русский язык», придумывая вместо привычных заимствований свои, корневые: «небозём» вместо
«горизонт», «колозём» вместо «атмосфера», «ловкосилие» вместо
«гимнастика». Сегодня мы, конечно, улыбнёмся — не прижились эти словечки, тяжёлые, как сапоги не по размеру. Но, эх, в самой попытке было что-то трогательное и смелое. Даль как будто тихо, но настойчиво просил нас через полтора столетия: «Не спешите. Не меняйте живой корень на сухую кальку».


А ведь как отзывается это в душе сейчас, правда? В школьных коридорах, в роликах в телефоне, в разговорах между собой мы то и дело вставляем английские словечки — «френд», «лайк», «хейтер», «кринж». Иной раз ловишь себя на тихой мысли: а могу ли я объяснить то же самое по-русски,
без этой подпорки? Ох, получается не всегда, и от этого становится немного грустно. Кстати, Даль вовсе не запрещал чужие слова — он сам, как учёный, прекрасно знал, что язык не швейцар на перевале, который каждому кричит
«стой!». Он просто мягко призывал нас сначала узнать своё, родное, а потом уже решать — нужно ли нам чужое или можно обойтись.


И тут я подхожу к самому, пожалуй, неожиданному для меня самого вопросу: а что мы, сегодняшние школьники, вообще знаем о Дале? Честно скажу — до этого конкурса я помнил только сухую строчку из учебника: «филолог,
лексикограф, друг Пушкина». Всё. Но, ах, когда начал читать — у меня
просто потеплело внутри. Оказывается, Даль был не кабинетным
затворником, а человеком, который нёсся по жизни с удивительной лёгкостью и энергией. Полевой хирург в русско-турецкую войну, спасавший раненых под пулями. Чиновник, разъезжавший по оренбургским степям и
записывавший слова с риском нарваться на разбойников. А главное — он был у постели умирающего Пушкина и получил от него перстень-талисман. Разве эта жизнь не похожа на прекрасный, светлый роман? О, разве можно после
такого остаться равнодушным к родной речи?


Слово — это нить. Самая обыкновенная, на первый взгляд, но на самом деле
— удивительно нежная и прочная. Эта нить связывает нас с теми, кто жил до нас, и с теми, кто будет после. Читаешь о Дале — и самому хочется говорить и писать не как попало, а бережно, со вкусом, с любовью, с тихим
пониманием того, что каждое слово — не пустой звук. Да, сегодня в нашу речь влетает много нового — англицизмы, молодёжный сленг, разные
неологизмы. Иные из них, ну, правда нужны, без других вполне можно обойтись. Плохо не то, что они есть, а то, что мы часто забываем: наш собственный язык — огромное, ласковое богатство, в нём можно найти
выражение для любого чувства, для любого дела, для самой тонкой мысли. Стоит только захотеть. И, может быть, чуть-чуть присмотреться.


Закончить хочется вот чем. Когда я писал это сочинение, я вдруг ясно и тихо понял: Даль подарил нам не словарь. Он подарил нам зоркость. Умение вслушиваться, замечать оттенки, не лениться искать нужное слово, а не хватать первое попавшееся чужое. И, может быть, если мы — молодые —
научимся этой зоркости хоть немного, тогда и разговор наш станет чище, и мысль — прозрачнее, и связь между поколениями — теплее. И однажды вместо небрежного «сорри» мы скажем простое, мягкое, дальевское —
«прости», не ради буквы, а ради души.«Не словарь, а целое мироздание»


Есть книги, которые просто стоят на полке. Есть те, что сопровождают нас год или два. И лишь единицам на всём просторе русской словесности суждено стать чем-то бóльшим — книгами-судьбами. «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля — именно из такой, редчайшей породы. Это даже не столько лексикон, сколько тихая
летопись народной души, записанная в двухстах тысячах слов — глаголов,
существительных, пословиц, загадок, напевов. Откроешь любую страницу — и будто голоса прошлого зазвучали едва слышно: кто-то бранится, кто-то причитает, кто-то рассказывает сказку долгим зимним вечером.
Перелистываешь эти чуть шершавые страницы — и вдруг понимаешь: перед тобой не мёртвый список, а живая, дышащая стихия. И это, пожалуй, главное.


Что значит этот труд для нас, для наших родителей, для бабушек и дедушек? А для тех, кто живёт далеко от России, но хранит русскую речь как самую дорогую память? Думается, важность его невозможно измерить никакими рейтингами. Это не справочник для ленивых — это карта, по которой можно тихо путешествовать вглубь страны, вглубь времени, вглубь самого себя.
Даль не просто записывал слова — он вращивал их в быт, в привычки, в
горести и радости простого человека. Вот, скажем, «баской» — красивый. Ах, какое тёплое слово… А вот «брезг» — рассвет. Или «нетчик» — тот, кто
обещал прийти, да не пришёл. Разве можно по-настоящему почувствовать русскую зиму, не зная, что снег бывает и «лытвой» — первым, непрочным, и
«настылью» — твёрдой коркой, и «чистюхой» — только что выпавшим, белым-бело? А без далёвского «межеумка» — человека ни то ни сё,
застрявшего между двух берегов, — мы потеряли бы, увы, десяток тонких оттенков для разговора о характерах. Получается, эта книга — не просто
собрание слов, а огромный, тёплый музей того, что ушло, но не умерло. Оно просто ждёт — когда мы вспомним, вслушаемся, воскресим.


Конечно, можно жить только прошлым — собирать пыльные фолианты и не замечать сегодняшнего дня. Но Даль завещал нам другое: бережно, без гнева и надрыва, относиться к родному слову, особенно когда на него со всех сторон накатывают чужие, иноязычные волны. Ещё при жизни его называли чудаком за то, что он «пытался русифицировать русский язык», придумывая вместо привычных заимствований свои, корневые: «небозём» вместо
«горизонт», «колозём» вместо «атмосфера», «ловкосилие» вместо
«гимнастика». Сегодня мы, конечно, улыбнёмся — не прижились эти словечки, тяжёлые, как сапоги не по размеру. Но, эх, в самой попытке было что-то трогательное и смелое. Даль как будто тихо, но настойчиво просил нас через полтора столетия: «Не спешите. Не меняйте живой корень на сухую кальку».
А ведь как отзывается это в душе сейчас, правда? В школьных коридорах, в роликах в телефоне, в разговорах между собой мы то и дело вставляем английские словечки — «френд», «лайк», «хейтер», «кринж». Иной раз ловишь себя на тихой мысли: а могу ли я объяснить то же самое по-русски,
без этой подпорки? Ох, получается не всегда, и от этого становится немного грустно. Кстати, Даль вовсе не запрещал чужие слова — он сам, как учёный, прекрасно знал, что язык не швейцар на перевале, который каждому кричит
«стой!». Он просто мягко призывал нас сначала узнать своё, родное, а потом уже решать — нужно ли нам чужое или можно обойтись.


И тут я подхожу к самому, пожалуй, неожиданному для меня самого вопросу: а что мы, сегодняшние школьники, вообще знаем о Дале? Честно скажу — до этого конкурса я помнил только сухую строчку из учебника: «филолог,
лексикограф, друг Пушкина». Всё. Но, ах, когда начал читать — у меня просто потеплело внутри. Оказывается, Даль был не кабинетным
затворником, а человеком, который нёсся по жизни с удивительной лёгкостью и энергией. Полевой хирург в русско-турецкую войну, спасавший раненых под пулями. Чиновник, разъезжавший по оренбургским степям и
записывавший слова с риском нарваться на разбойников. А главное — он был у постели умирающего Пушкина и получил от него перстень-талисман. Разве эта жизнь не похожа на прекрасный, светлый роман? О, разве можно после
такого остаться равнодушным к родной речи?


Слово — это нить. Самая обыкновенная, на первый взгляд, но на самом деле
— удивительно нежная и прочная. Эта нить связывает нас с теми, кто жил до нас, и с теми, кто будет после. Читаешь о Дале — и самому хочется говорить и писать не как попало, а бережно, со вкусом, с любовью, с тихим
пониманием того, что каждое слово — не пустой звук. Да, сегодня в нашу речь влетает много нового — англицизмы, молодёжный сленг, разные
неологизмы. Иные из них, ну, правда нужны, без других вполне можно обойтись. Плохо не то, что они есть, а то, что мы часто забываем: наш собственный язык — огромное, ласковое богатство, в нём можно найти
выражение для любого чувства, для любого дела, для самой тонкой мысли. Стоит только захотеть. И, может быть, чуть-чуть присмотреться.
Закончить хочется вот чем. Когда я писал это сочинение, я вдруг ясно и тихо понял: Даль подарил нам не словарь. Он подарил нам зоркость. Умение вслушиваться, замечать оттенки, не лениться искать нужное слово, а не хватать первое попавшееся чужое. И, может быть, если мы — молодые —
научимся этой зоркости хоть немного, тогда и разговор наш станет чище, и мысль — прозрачнее, и связь между поколениями — теплее. И однажды вместо небрежного «сорри» мы скажем простое, мягкое, дальевское —
«прости», не ради буквы, а ради души.«Не словарь, а целое мироздание»


Есть книги, которые просто стоят на полке. Есть те, что сопровождают нас год или два. И лишь единицам на всём просторе русской словесности суждено стать чем-то бóльшим — книгами-судьбами. «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля — именно из такой, редчайшей породы. Это даже не столько лексикон, сколько тихая
летопись народной души, записанная в двухстах тысячах слов — глаголов,
существительных, пословиц, загадок, напевов. Откроешь любую страницу — и будто голоса прошлого зазвучали едва слышно: кто-то бранится, кто-то причитает, кто-то рассказывает сказку долгим зимним вечером.
Перелистываешь эти чуть шершавые страницы — и вдруг понимаешь: перед тобой не мёртвый список, а живая, дышащая стихия. И это, пожалуй, главное.


Что значит этот труд для нас, для наших родителей, для бабушек и дедушек? А для тех, кто живёт далеко от России, но хранит русскую речь как самую дорогую память? Думается, важность его невозможно измерить никакими рейтингами. Это не справочник для ленивых — это карта, по которой можно тихо путешествовать вглубь страны, вглубь времени, вглубь самого себя.
Даль не просто записывал слова — он вращивал их в быт, в привычки, в
горести и радости простого человека. Вот, скажем, «баской» — красивый. Ах, какое тёплое слово… А вот «брезг» — рассвет. Или «нетчик» — тот, кто
обещал прийти, да не пришёл. Разве можно по-настоящему почувствовать русскую зиму, не зная, что снег бывает и «лытвой» — первым, непрочным, и
«настылью» — твёрдой коркой, и «чистюхой» — только что выпавшим, белым-бело? А без далёвского «межеумка» — человека ни то ни сё,
застрявшего между двух берегов, — мы потеряли бы, увы, десяток тонких оттенков для разговора о характерах. Получается, эта книга — не просто
собрание слов, а огромный, тёплый музей того, что ушло, но не умерло. Оно просто ждёт — когда мы вспомним, вслушаемся, воскресим.
Конечно, можно жить только прошлым — собирать пыльные фолианты и не замечать сегодняшнего дня. Но Даль завещал нам другое: бережно, без гнева и надрыва, относиться к родному слову, особенно когда на него со всех сторон накатывают чужие, иноязычные волны. Ещё при жизни его называли чудаком за то, что он «пытался русифицировать русский язык», придумывая вместо привычных заимствований свои, корневые: «небозём» вместо
«горизонт», «колозём» вместо «атмосфера», «ловкосилие» вместо
«гимнастика». Сегодня мы, конечно, улыбнёмся — не прижились эти словечки, тяжёлые, как сапоги не по размеру. Но, эх, в самой попытке было что-то трогательное и смелое. Даль как будто тихо, но настойчиво просил нас через полтора столетия: «Не спешите. Не меняйте живой корень на сухую кальку».


А ведь как отзывается это в душе сейчас, правда? В школьных коридорах, в роликах в телефоне, в разговорах между собой мы то и дело вставляем английские словечки — «френд», «лайк», «хейтер», «кринж». Иной раз ловишь себя на тихой мысли: а могу ли я объяснить то же самое по-русски,
без этой подпорки? Ох, получается не всегда, и от этого становится немного грустно. Кстати, Даль вовсе не запрещал чужие слова — он сам, как учёный, прекрасно знал, что язык не швейцар на перевале, который каждому кричит
«стой!». Он просто мягко призывал нас сначала узнать своё, родное, а потом уже решать — нужно ли нам чужое или можно обойтись.


И тут я подхожу к самому, пожалуй, неожиданному для меня самого вопросу: а что мы, сегодняшние школьники, вообще знаем о Дале? Честно скажу — до этого конкурса я помнил только сухую строчку из учебника: «филолог,
лексикограф, друг Пушкина». Всё. Но, ах, когда начал читать — у меня просто потеплело внутри. Оказывается, Даль был не кабинетным
затворником, а человеком, который нёсся по жизни с удивительной лёгкостью и энергией. Полевой хирург в русско-турецкую войну, спасавший раненых под пулями. Чиновник, разъезжавший по оренбургским степям и
записывавший слова с риском нарваться на разбойников. А главное — он был у постели умирающего Пушкина и получил от него перстень-талисман. Разве эта жизнь не похожа на прекрасный, светлый роман? О, разве можно после
такого остаться равнодушным к родной речи?
Слово — это нить. Самая обыкновенная, на первый взгляд, но на самом деле
— удивительно нежная и прочная. Эта нить связывает нас с теми, кто жил до нас, и с теми, кто будет после. Читаешь о Дале — и самому хочется говорить и писать не как попало, а бережно, со вкусом, с любовью, с тихим
пониманием того, что каждое слово — не пустой звук. Да, сегодня в нашу речь влетает много нового — англицизмы, молодёжный сленг, разные
неологизмы. Иные из них, ну, правда нужны, без других вполне можно обойтись. Плохо не то, что они есть, а то, что мы часто забываем: наш собственный язык — огромное, ласковое богатство, в нём можно найти
выражение для любого чувства, для любого дела, для самой тонкой мысли. Стоит только захотеть. И, может быть, чуть-чуть присмотреться.


Закончить хочется вот чем. Когда я писал это сочинение, я вдруг ясно и тихо понял: Даль подарил нам не словарь. Он подарил нам зоркость. Умение вслушиваться, замечать оттенки, не лениться искать нужное слово, а не хватать первое попавшееся чужое. И, может быть, если мы — молодые —
научимся этой зоркости хоть немного, тогда и разговор наш станет чище, и мысль — прозрачнее, и связь между поколениями — теплее. И однажды вместо небрежного «сорри» мы скажем простое, мягкое, дальевское —
«прости», не ради буквы, а ради души.

Поделиться: