Хавалиц Мария

Мы всё чаще говорим «стартовать» вместо «начинать», «финишировать» вместо «заканчивать», «проблема» вместо «трудность». Мы даже не замечаем этого. Англицизмы въедаются в повседневную речь не потому, что мы плохие или не любим родной язык, а потому что так проще, быстрее, привычнее. Но есть человек, который всю жизнь доказывал обратное: русский язык не беден — это мы ленимся заглянуть в его кладовую. Этого человека зовут Владимир Иванович Даль. И его жизнь оказалась гораздо интереснее, чем принято думать.
  Проблема, которую я хочу осветить, касается каждого, кто говорит по-русски. Но особенно она остра для молодёжи. Потому что именно молодые люди сегодня находятся на передовой языковых изменений. Они первыми подхватывают новые слова, они же первыми теряют старые. И вопрос не в том, чтобы запретить «хайп» или «лайк». Вопрос в том, чтобы у молодого человека был выбор. Чтобы он знал русское слово и мог сравнить его с иностранным. А для этого нужно, чтобы русский язык перестал быть для него мёртвым школьным предметом и стал живым, интересным, личным. И здесь биография Даля может сыграть удивительную роль — роль ключа, который открывает дверь в мир родной речи.
Школьник обычно отвечает на вопрос о Дале: «Составитель словаря», а в лучшем случае добавляет: «Друг Пушкина», однако, подобные представления не имеют ничего общего с подлинным масштабом этой личности — Даль вовсе не был кабинетным учёным, всю жизнь просидевшим над бумагами, напротив, его биография разворачивается как авантюрный роман, где нашлось место и морской службе, и полевой хирургии, и инженерному делу, и высокой литературе. Родившийся в 1801 году на территории нынешней Луганской области в семье датчанина и немки, он по крови был иностранцем, и этот факт приобретает особое значение, когда понимаешь, что главный собиратель русского слова не унаследовал язык по праву рождения, а сознательно, всей своей жизнью выбрал его и полюбил настолько сильно, что посвятил ему пятьдесят три года неустанного труда. Окончив Морской кадетский корпус, затем Дерптский университет по медицинской части, он стал военным хирургом, участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, делал сложные операции под пулями в полевых госпиталях и между перевязками, между ампутациями и стонами раненых, вынимал записную книжку и записывал слова, услышанные от солдат, крестьян и случайных прохожих — именно так, в грязи и крови военных походов, а вовсе не в тиши академического кабинета, рождался его знаменитый словарь. Позже он служил инженером, чиновником особых поручений, писал рассказы под псевдонимом Казак Луганский, дружил с Пушкиным и сидел у постели умирающего поэта, получив от него на прощание перстень-талисман и напутствие жить — и он жил, и собирал слова, потому что, ежедневно сталкиваясь со смертью, острее других понимал: язык уходит вместе с людьми, а каждое исчезнувшее слово — это навсегда потерянный способ видеть мир.
В своей работе Даль руководствовался не просто любовью к словам, а глубоким убеждением, что язык — это не просто список слов, а сама форма нашего мышления, способ замечать, различать и называть такие оттенки жизни, которые для другого языка могут остаться незамеченными. Достаточно заглянуть в его словарь, чтобы убедиться: привычному для нас «глупый» там соответствуют несколько разных понятий — «бестолковый» (растерянный, не понимающий сути), «куцый умом» (ограниченный, словно обрезанный), «недоумок» (вечно всё путающий), «пустоголовый» (лёгкий, ничем не наполненный), и каждое из этих слов имеет свой характер, свою историю, свою неповторимую окраску. То же самое и с чувствами: вместо плоского «блюза» или «сэда» Даль предлагает целую гамму состояний — «кручина» (тяжёлая, гнетущая печаль), «надсада» (грусть от непосильной работы), «смута» (неясная, тревожная тоска), «нуда» (томительная скука), и когда мы заменяем все эти оттенки одним иностранным словом, мы не упрощаем речь, а делаем её беднее, теряя способность различать собственные переживания. Именно здесь и кроется главный ответ на вопрос, поставленный в теме сочинения: знакомство с жизнью Даля становится сильным толчком к тому, чтобы учить родной язык и пользоваться им, потому что Даль на своём примере показывает — каждое потерянное родное слово означает, что мы теряем способность думать точно, чувствовать тонко и выражать себя полноценно, тогда как англицизмы, которыми мы заполняем эту пустоту, оказываются всего лишь плоскими заменителями, не передающими и десятой доли того богатства, которое есть в нашей речи.
Было бы ошибкой думать, что Даль хотел выкинуть из языка все иностранные слова — наоборот, он свободно говорил на двенадцати языках, включая английский, французский, немецкий, латынь и турецкий, и прекрасно понимал, что языки неизбежно влияют друг на друга, и не видел в этом ничего страшного; страшным он считал другое — когда иностранное слово вытесняет своё без всякой нужды, просто по привычке или из желания казаться современным. В таких случаях он предлагал замену: не всегда удачную, например «себятник» вместо «эгоиста», но иногда и очень точную, как «лад» вместо «гармонии», и сам этот творческий поиск важнее конкретных находок, потому что Даль учил нас не отказываться от чужого, а прежде всего ценить своё — знать оба варианта и делать выбор осознанно, а не хвататься за первое попавшееся английское слово только потому, что оно вертится на языке. Беда же сегодняшней молодёжи не в том, что англицизмы сами по себе плохи, а в том, что их используют по умолчанию, из речевой лени, из-за незнания или непонимания русских соответствий, и именно эту лень способно победить только искреннее знакомство со словарем Даля, ради которого тот продал свой дом в Москве, рисковал жизнью на войне ради одного услышанного слова и тем самым показал, что язык стоит усилий, а не привычки к штампам.
Даль однажды написал (в «Напутном слове» к своему словарю): «Нет в русском языке такого понятия, которое нельзя было бы выразить русским словом». Это смелое заявление, которое не всегда подтверждается . Но в этом заявлении — главный лозунг его жизни: он верил в русский язык. Верил, что он самодостаточен, богат, способен на всё. И эту веру он хотел передать нам.
  Почему мы заговорили об англицизмах именно сегодня, а не сто лет назад? Ведь и в XIX веке русский язык был полон заимствований. Французского в речи дворянства было едва ли не больше, чем русского. «Мерси», «пардон», «комильфо», «сюрприз» — это были повседневные слова. Почему тогда Даль не бил тревогу так, как бьём её мы?
Ответ прост. В XIX веке русский литературный язык только формировался. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский создавали тот самый «великий и могучий», на котором мы говорим до сих пор. Язык развивался, впитывал заимствования, переваривал их, отбрасывал ненужное и оставлял нужное. Даль собирал живые корни, чтобы литература не оторвалась от народа. Он выполнял роль стража, который следил, чтобы новое не убило старое, а дополнило его.
Сегодня ситуация обратная. Литературный язык есть, он богат, развит, гибок. Но мы им почти не пользуемся. Мы говорим штампами. Мы не читаем классиков или читаем в редких случаях, например, по школьной программе. Мы не пишем писем, ведь мессенджеры отучили нас от развёрнутой речи, заставляя лишь перекидываться короткими сообщениями и картинками. Мы не слушаем живую народную речь - все говорят примерно одинаково, потому что телевидение и интернет выравнивают диалекты.
Интернет и глобализация приносят нам не только английские слова. Они приносят английское мышление. Английский язык — очень удобный для деловой коммуникации. Он чёток, логичен, экономичен. Но он беден по сравнению с русским. В английском, например, один глагол «to go» заменяет десяток русских: идти, ехать, ходить, ездить, пойти, поехать, уйти, уехать, прийти, приехать… Англоговорящий человек не делает этих смысловых различий, потому что его язык их не требует. И когда мы начинаем думать по-английски, мы теряем способность видеть эти различия. Мы становимся грубее, примитивнее в мышлении. И это страшнее, чем просто засорение речи.
Англицизмы в речи молодого поколения — это не только языковая проблема, это проблема социальная и психологическая. Молодёжь использует английские слова, потому что они «крутые». За ними стоит культура, которая сегодня доминирует в мире: американское кино, музыка, видеоигры, соцсети. Говорить «хайп» — значит быть своим в тусовке, понимать, о чём идёт речь, не выглядеть отставшим от жизни. Это язык, на котором говорят кумиры — блогеры, рэперы, тиктокеры. В этом нет ничего нового. В XIX веке дворяне говорили по-французски именно по тем же причинам: это был язык культуры, язык аристократии, язык, на котором говорили герои романов и настоящие люди из высшего света. Даль прекрасно понимал это. Он не клеймил дворян позором за их французский. Он просто показывал, что рядом с французским есть русский, и он не хуже.
Когда человек, особенно молодой, впервые по-настоящему узнаёт, кем был Даль — не по короткому абзацу в учебнике, где он просто «составитель словаря», а через подробный рассказ о его плаваниях, операциях, переездах, дружбе с Пушкиным и продаже дома ради издания книги, — язык перестаёт быть для него скучным школьным предметом с правилами и исключениями и превращается в нечто совсем другое: в живую, дышащую стихию, у которой есть свои герои, свои подвиги и свои мученики. Узнав, что Даль записывал слова умирающих солдат в лазаретах, слушал прощальные поговорки стариков и бережно складывал в свои тетради то, что исчезало навсегда, молодой человек испытывает не навязанное извне чувство патриотического долга, а обычное человеческое нежелание быть тем, кто растерял богатство, которое другой собирал ценой собственной жизни. Вот почему знакомство с жизнью Даля оказывается полезнее любых нравоучений и запретов: оно рождает не страх нарушить правило, а уважение к слову, стыд за пустые англицизмы, произносимые по привычке, и, главное, живой интерес к родному языку как к бесконечной, увлекательной игре, в которую стоит ввязаться хотя бы из простого любопытства — открыть наугад далевский словарь, найти там слово «баской» (красивый), «глаголить» (говорить), «мокроступы» (калоши) или «перелестить» (перехитрить) и попробовать сказать его в разговоре, чтобы почувствовать, как меняется речь, становясь точнее, ярче и человечнее. Примените новое слово в беседе, но не навязчиво, не с видом «смотрите, какой я умный», а просто как игру, как маленький эксперимент над языком и над реакцией собеседника. Скорее всего, тот удивится, может быть, засмеётся или переспросит, что это значит, — и вот тогда как раз и наступает момент, чтобы рассказать не скучную лекцию о «великом собирателе русского слова», а живую историю о человеке, который, несмотря на все трудности и заботы, при первой возможности вынимал свою записную книжку, бережно хранящую не просто слова, а кусочки русской культуры, истории и языка, с целью записать новое слово, чтобы не исчезло оно в потоке времени.
Такой рассказ о Владимире Дале — лучшая реклама русского языка. Он интереснее любого учебника. Потому что его биография, его одержимость, его любовь к слову заразительны. Это та самая «живая жизнь», которой нам так порой не хватает.
Подводя итог, можно с уверенностью сказать: Владимир Даль не был ни языковым фанатиком, требующим выгнать все иностранные слова, ни скучным архивариусом, который наводит тоску своим словарём, — он был человеком дела, который всю жизнь доказывал, что русский язык самодостаточен, богат и способен выразить любую мысль, если только говорящий не поленится найти нужное слово. Его биография становится очень сильным поводом учить родной язык и пользоваться им именно потому, что она обращена не к чувству долга, а к живому человеческому любопытству, уважению и даже к игровому азарту. После этого просто невозможно равнодушно бросать «окей» вместо «хорошо», «кринж» вместо «стыдобы» и «вайб» вместо целого набора чувств, которые веками накапливал наш народ. Даль оставил нам не музейный экспонат, не мёртвый груз толстых книг, а чердак с сокровищами, куда стоит залезть хотя бы раз, чтобы понять: мы не беднее англичан или американцев, мы просто отвыкли заглядывать в свою кладовую.
Русский язык не умирает. Он не умирал ни в XIX веке, ни в XX, ни сейчас. Он меняется, как живой организм. И в этом нет катастрофы. Катастрофа будет, если мы перестанем замечать, что он меняется, и позволим ему измениться так, что он перестанет быть русским. Даль — это якорь, который не даёт нам уплыть слишком далеко. Не потому, что он запрещает плыть. А потому что он напоминает, откуда мы отплыли и что оставили на берегу.

Поделиться: